Итак, побывал я в воскресенье в Гамбурге на своём первом "Евгении Онегине" в театре.
Это был репертуарный спектакль (65-ый спектакль с премьеры 11-ого февраля 1979-ого года), в текущем сезоне третий спектакль из четырёх. Состав был следующий:
Дирижёр:
Stefan Soltesz
Хормейстер:
Tilman Michael
Ларина:
Renate Spingler
Татьяна:
Елена Прокина
Ольга:
Deborah Humble
Филиппьевна:
Olive Fredricks
Евгений Онегин:
Павел Баранский
Владимир Ленский:
Steve Davislim
Князь Гремин:
Harald Stamm
Ротный:
Hee-Saup Yoon
Зарецкий:
Wilhelm Schwinghammer
Трике:
Frieder Stricker
Запевала:
Günter Hartmann
Как видно из афиши, состав был набран со всего света, но большей частью из труппы театра (только Татьяна, Ленский и Гремин были приглашёнными солистами). К сожалению, в этом международном составе у нерусскоязычных солисток страдал не только русский язык, но и вокальная линия и осмысленность пения (и некоторых мизансцен). Присутствовали все "прелести" западного произношения русского.
В целом мужской состав был сильнее женского, но Татьяна (Прокина) выделялась из всего состава не только вокально, но и как Личность. На верхотуре, где я сидел, было видно не очень хорошо (далеко и ложа слева закрывала часть сцены), зато слышно было идеально. Обворожительный тёплый и мягкий тембр, масса нюансов (в сцене письма - решительное "Пускай погибну я" и следом такое "Я пью волшебный яд желаний", что я в кресле подпрыгнул; в финальном дуэте я просто таял

). Таня - своенравная девочка, диковатая и даже ершистая, но в то же время тонко чувствующая, потом - независимая женщина, сохранившая многие черты, которыми отличалась в юности.
Ещё я отметил для себя Ленского. Оказывается, он учил русский ещё у себя на родине, в Сиднее, поэтому пел на превосходном русском, музыкально и осмысленно, что редко в исполнении русских опер западными певцами. Тембр у него "коричневый" (под стать внешности), неяркий. В то же время было ощущение, что партия впета некрепко и что он не очень уверен в себе. Некоторые высокие ноты певец взял с подъездом.
Павел Баранский большую часть спектакля проявил темперамент варёной рыбы, спел арию со вставным верхним фа и к финальному дуэту оживился, в то же время едва довёл партию до конца, видимо, потому что был нездоров. На последнем представлении Баранского заменит Далибор Енис, спевший первые два представления.
Харальд Штамм спел партию очень благородно и культурно, но его голос, на мой взгляд, светловат и не обладает нужными для Гремина глубиною и бархатом.
Трике был хорош, играл голосом. Куплеты спел, как чаще всего делается на Западе, целиком на французском, а французский перевод не очень хорошо ложится на музыку.
Женщины, кроме Прокиной, не понравились совсем (почему - см. выше).
Хор пел хорошо, с приличной дикцией и почти идеальным русским.
От дирижирования Шолтеса у меня осталось двоякое впечатление: с одной стороны, темпераментные и драматические моменты вышли хорошо, с другой стороны, в других местах не хватало нежности, а особенно в начале спектакля он спешил и погубил первую картину, где оркестр играл грязновато, а Танины близкие пели кто в лес, кто по дрова. Потрясающе была сделана четвёртая картина с захватывающим дуэтом Ленского и Онегина.
Постановка старинная и во многих местах очень потешная. То, что крестьяне были одеты скорее как западные крестьяне, а не русские, ещё мелочь. Меня сильно рассмешила третья картина, где среди непонятных растений - то ли кустов, то ли деревьев - стояли гигантские деревянные стремянки, стоя на которых
dhевицы-красавицы элегантными движениями рук собирали несуществующие вишенье, малину да красную смородину. Татьяна прибегала и, в надежде, что Онегин её не заметит, сворачивалась калачиком за деревьями, прямо на земле, что вызвало хохот всего зала. Онегин являлся на свидание в белом костюме и розовой рубашке - "по-дачному", как сказала Матильда. На ларинском балу, даваемом не в честь Татьяниных именин, а её дня рождения (иначе зачем Татьяне было задувать свечи на торте?) сооружался "трон" из столов, табуреток и стула, и "царица этот день" отрешённо слушала куплеты Трике. Дощатый пол, уместный в доме Лариных, был постлан и в бальном зале князей Греминых (sic!), а после бала у них в доме царил разгром. Ни малинового, ни зелёнового берета княгиня Гремина на балу не носила.
В то же время в четвёртой картине с помощью тумана было отлично передано мрачное, гнетущее настроение, очень хорош был и тесный, с низким потолком, окрашенный в тёмно-серый цвет бальный зал Лариных.